# 36. "Ты из наших, что ли?"

Письмо о зависимости, способах говорить о ней и принимать ответственность.

Привет, меня зовут Дима Безуглов, я работаю над диссертацией про КВН в Кембриджском университете, перевожу синхронно и иногда рисую. В этой рассылке я делюсь наблюдениями, прочитанными книгами и — когда хватает сил — пишу развернутые эссе, как правило, связанные с историей идей и историей медиа.

Это письмо вызвано к жизни рецензией Алины Лихачевской в ее телеграм-канале “Сегодня я прочла“.

Когда-то я слушал на конференции доклад. Выступал мужчина в черном вельветовом пиджаке. Классно шутил, но выглядел одутловато. На фуршете кто-то из слушателей говорил про докладчика: «А вы знаете, что он алкоголик? Но он такой, высокофункциональный». Меня это задело. Какое-то время я думал, что быть высокофункциональным алкоголиком и вправду круто. Думал об этом супергеройски, что ли: вот Брюс Уэйн днем ходит по всяким сделкам и поглощениям, а ночью спасает город в образе Бэтмена. Или Чарльз Айвз днем страхует людей, а по ночам пишет великие музыкальные произведения. И можно как они, только пить. Эта идея не прижилась, но в ней было что-то романтическое и трагичное одновременно. Романтическое с большой буквы Р — ты вроде и рад бы быть счастливым, но древнее проклятье, нависшее над родом, не даст этому случиться. Что-то, что никому неподвластно, но всем вредит и становится хорошей историей для ужина или фуршета. Чтобы кто-то, округлив глаза, начал говорить «А вы знаете…».

Недавно по этой идее ударила книга Марата Агиняна — «Зависимость и ее человек. Записки психиатра-нарколога». Агинян — в жизни, а затем в книге, — пытался разобраться с тем, как «наше желание – человеческое, слишком человеческое – постепенно лишает нас этой самой человечности».

Семь лет назад, в декабре, я стоял в римской аудитории. Поднималась она красиво, но стены были уставшего розового цвета, краска лупилась по углам. Передо мной кругами расходились студенты, укрытые белыми халатами. Это были будущие наркологи; их вниманием управлял нарколог настоящий — крепкий мужчина с залысинами в потертом, уже костяного цвета халате. Мужчина говорил, как важно делиться опытом и не замыкаться на отдельных кейсах. Будущие кивали. Затем настоящий отступил в сторону, и к трибуне вышла девушка. Вместе с ней вышел и я.

Ее звали Кортни. Она приехала делиться опытом. Вначале она улыбнулась, и зубы ее были белей любого халата в аудитории. Не потому, что она американка (что правда). Но потому, что зубы были протезами. И опыт, о котором она говорила, был опытом не врача, но зависимого. Она говорила о том, что русский нарколог годами не хотел и не умел слушать, — о том, как быть зависимым, и говорила об этом с трибуны. Говорила про синдром отмены. Про передозировки. А затем про создание «непрерывной цепи заботы». Про дестигматизацию. Про опору на свой опыт как основание для принятия решений. Я ее переводил.

Агинян отмечал: когда он только начинал практику, он сталкивался с наркологами, выучившимися под занавес Советского Союза. Советские психиатры не верили в то, что пациент способен сам что-то изменить. Пациента можно было припугнуть (закодировать), промыть, — глаголы не действия, а воздействия. У пациента был скудный репертуар: вначале претерпевать, потом сорваться, затем вернуться — либо на кодировку, либо на прокапывание. Наркологи планировали лечение как мистическую тайну, которая всегда включала «в себя фигуру врача. Врач представлялся пациенту как личность, наделенная особенной, мистической властью над зависимостью». Агиняну потребовалось много лет и сил, чтобы дойти до мысли: пациент (зависимый, аддикт) сам участвует в собственном исцелении. Для этого наркологу потребовалось перемахнуть через хорошо укорененный предрассудок, а потом вернуться и еще его выкорчевать (что еще сложней). Это уже глаголы действия.

Агинян предложил другую модель, которая не исключает работу с болезнью, но трактует зависимость как крепко переплетенный набор паттернов. В этой логике зависимость — это хорошо закрепившиеся поведенческие модели, которые человек может менять сам. Множество желобков, по которым катались нездоровые желания и мысли, и которые можно выгнуть и разгладить.

В аудитории в медицинском колледже, говоря чужие слова о зависимости нервным студентам, я впервые столкнулся с понятием «равного консультирования». Равный консультант — человек, обладающим релевантным жизненным опытом. Тот, кто пережил похожие сложности, но научил себя жить по-другому.¹ Она или он может поддержать человека, решившего встать на похожий путь, и передать то, чему себя научил. В этом консультант подобен фигуре «попутчика», о которой пишет Агинян:

«Два попутчика равны, оба идут вперед — каждый на своих ногах, — рассматривая кусты, деревья, рытвины на дороге и помогая друг другу их обходить. Если один из попутчиков сильно потрепан судьбой, истощен, недомогает, время от времени садится на землю и отказывается идти дальше, то лучшее, что может сделать другой, — проявить терпение, поддержать, подбодрить, дать попить воды, помочь встать. Но они равны».

Кортни не сразу решила стать таким консультантом, и уж тем более сделать это своей профессией. В подростковом возрасте, когда пришла фаза «я против всего треклятого мира», она нашла союзников в тусовке, где использовали инъекционные препараты. Она стала тоже. Потом стала использовать активно. Несколько лет воровства, передозировка, кома, рехаб. Годы спустя она научилась говорить об этом спокойно, но открыто — так, что смотришь и понимаешь, почему именно тебе именно она это сейчас говорит.

В один из дней мы поехали с ней в рехаб в области. Идиллическая картина: пухлый снег, съедающий звуки, коричнево-черные сосны. Вкусный зимний воздух. Рехаб в бывшем пионерлагере, судя по зданию. Стены выкрашены привычно, цвет будто из согласованной, по ГОСТу, палитры государственной безысходности, но укрыты постерами — на зеленом фоне Таймз Нью Романом набраны наблюдения и рекомендации аддиктам. Встреча, экскурсия, фуршет — сок в стаканчике в одной руке, крошащееся печенье в другой, — разговоры о том, как сложно внедрять не то что равное консультирование, а просто доказательную медицину.

После «фуршета» мы с Кортни вышли передохнуть. Три аддикта — крепкие мужики, которых будто собрали из нескольких валунов, осторожно подошли к нам. Один — лицо такое, будто валуны еще и резко ударили один о другой, сколы да выемки, — сказал: «Слушай, а можно спрошу американку?». Я указал на Кортни и предложил сразу обращаться к ней. Тот неловко, запинаясь, начал спрашивать про то, как она лежала в рехабе. «Когда тебя привезли в рехаб, что хотела? — Сбежать, конечно». И поехали. В какой-то момент он расслабился, опаска ушла, он погрузился в разговор, а я в приятную растворенность — когда переводишь, исчезнув из разговора, перебрасывая реплики туда-обратно. В конце разговора мужчина уважительно обратился ко мне и сказал: «Слова такие используешь. Ты из наших, что ли?». Это было для меня высшей похвалой.

Я вспомнил о Кортни, потому что ее опыт близок к тому, что Агинян говорит о зависимости. Обоими движет выстраданная, из опыта выросшая презумпция доверия к человеку напротив. Идея равенства возможностей, которая укоренена в мысли о равенстве возможностей мыслящих субъектов. Вера в то, что разговор — это совместное пространство действия. Готовность отказаться от модели, в которой добрый волшебник-врач что-то делает с пассивным пациентом. Готовность пробовать активную модель: «Поведенческие изменения — это поведенческие изменения. Инициирует и поддерживает их сам субъект поведения». Агинян цитирует Витгенштейна: если вопрос возможно поставить, можно и найти ответ. Вот его вопрос: «Что, если при изменении зависимого поведения нужно фокусироваться не на зависимости, а на поведении?». Над ответом я задумался крепко.

Спасибо, что прочитали! Поддержать рассылку и меня можно, подписавшись платно:

Стоит как два хороших кофе — можно представить, что мы с вами их и пьем (вот как Марат Агинян пьет иргачефф, хаха). Если у вас российская карта, подписаться можно тут. До скорого!

1. Так определяет их, например, проект “Равная помощь“: https://равнаяпомощь.рф/