#37. «Не спеши уходить»

Письмо вокруг последней книги Джулиана Барнса «Исход(ы)»

Привет, меня зовут Дима Безуглов, я работаю над диссертацией про КВН в Кембриджском университете, перевожу синхронно и рисую. В этой рассылке я делюсь наблюдениями, книгами и — когда хватает сил — пишу развернутые эссе, как правило, связанные с историей идей и историей медиа.

В 2026 году Джулиан Барнс выпустил книгу «Исход(ы)»¹ и заявил, что это его последняя книга. В январе я побывал на презентации, потому — и это письмо.

20 января 2026, Union Chapel (Highbury & Islington)

Слышу треск. Трещат и пощелкивают чуть влажные от октябрьского воздуха листы табака в сигарете. (Йен Макьюэн говорит Джулиану Барнсу: «я так вижу проблему первого предложения: ты входишь в переполненную комнату, все замолкают, и надо что-то сказать»). У фильтра синеватый оттиск, вытянутый шрифт с засечками, гордая надпись Pall Mall. Указательный и средний пальцы у ногтевой фаланги обдает жаром — затягиваюсь, не очень умело и старательно. Напротив меня хрущевка, серое с белым, под ногами расквашенная грязь, загустевающая от вечерней прохлады. В другой руке — «Англия, Англия», роман Джулиана Барнса, карманное издание «Азбуки». Мы с мамой только приехали в Екатеринбург, и будет ли милосерден ко мне город моего рождения, я не знаю. Я пока ничего не знаю. Я месяц как студент философского, меня мутит от желаний и страхов, и пока вот что важно: у меня суперский английский, я курю английские сигареты, книга в руках была номинирована на британский Букер, и называется она «Англия, Англия». Это все невероятно круто.

Неважно, что сигареты произведены в Петербурге по лицензии. Что придя домой, я буду отмывать пальцы и полоскать рот, чтобы мама не заметила. Что книга Барнса сатирическая, и что он зло докручивает до предела идею «Крутой Британии» (Cool Britannia), расправляясь со всем, что питает мою англоманию. Это все мне неважно и непонятно. Меня завораживает Марта, главная героиня. Она не верит людям, помнящим свое первое воспоминание, и знает, что придумала свое. Вначале голос Марты звучит в унисон рассказчику:

«Если воспоминание — не вещь, но воспоминание о воспоминании о воспоминании, череда отражающихся друг в друге зеркал, тогда рассказ твоего мозга о том, что, по его утверждению, когда-то имело место, будет окрашен всем произошедшим за истекший период».

Я немногое понимаю в романе, но открывающую мысль удерживаю в памяти. Этого — ну, и подросткового тщеславия, — достает, чтобы в 18 гордо говорить «да… Барнс мой любимый писатель». Это не вполне так. Это осознанная ложь мальчика, которому хочется казаться лучше, круче и умней. Мне куда больше понравился «Амстердам» Йена Макьюэна, друга Барнса. Оба романа вышли в один год. Букера тогда дали Макьюэну, что Барнса задело.

«Пусть наука и опыт самопознания заставили нас усомниться в содержании нашей личности, мы все равно хотим оставаться собой, сохранить характер, который мы — возможно, ошибочно — приписывали себе, и только себе. Воспоминания суть личность. Я верил в это с тех пор, как… ну, с тех пор, как себя помню. Ты есть то, что ты сделал; то, что ты сделал, остается в памяти; то, что ты помнишь, определяет, кто ты есть».

Это уже из другой книги, «Нечего бояться». Впервые на русском она выходит, кажется, в 2009 году, и я читаю ее годом поздней, в поезде, который прошивает всю Россию, а я присоединяюсь на стежке «Екатеринбург-Москва», чтобы доехать до столицы с докладом про Анри Бергсона (в котором мало что понимаю, но меня взяли, значит, надо стараться). Я с трудом листаю «Логос» про Бергсона и с восторгом книгу Барнса. Эти мысли — точней, куда менее подробные их товарищи, — гавкают в моей голове, когда я, оскальзываясь в промерзшем межвагонье, курю синий Голуаз. Нахлебавшись маслянистого холода, возвращаюсь на полку и включаю фонарик. Барнс неторопливо рассказывает о Жюле Ренаре, своем «некровном родственнике», и сердце мое летит в пустоту:

«Причины, как и место смерти, к счастью, от нас скрыты. Готовьтесь к одному, и, скорее всего, вам выпадет другое. 21 февраля 1908 года Ренар написал: «Завтра мне исполняется сорок четыре. Возраст не слишком солидный. Задумываться надо, начиная с сорока пяти. Сорок четыре — это бархатный сезон». […] Однажды он молил Бога не дать ему умереть слишком быстро, поскольку он был бы не прочь понаблюдать за процессом. Сколько еще времени ему могло понадобиться на наблюдения? Он прожил сорок шесть лет и три месяца».

С этого момента я больше не лгу, когда говорю: «Барнс мой любимый писатель». Философские размышления о смерти (Бланшо там, Левинас, Сартр) вгоняют в уныние, а Барнс и его мертвецы — нет. Будто старший друг с дурным характером стоит и показывает на людей, которых я бы иначе проглядел. Мне все также плохо даются его романы, а вот репортажи и эссе идут отлично. И я знаю, что слухи о великолепии моего английского преувеличены, потому что читать Барнса я могу только на русском, и так будет еще года четыре.

За это время из студента я превращусь в редактора в глянцевом журнале. В этой работе много странностей, некоторые из которых потом расцениваешь как плюсы. Например, возможность написать с рабочей почты письмо литературному агенту Джулиана Барнса и попросить интервью, несколько раз за пару лет, под разными предлогами. Все разы получаешь спокойный ответ: «К сожалению, Джулиан не дает интервью».

Он и вправду не дает, потому что «Нечего бояться» он писал, пока жена была жива. Где-то в начале десятых ее заберет агрессивный рак мозга, и Барнс на несколько лет отступит от внешнего мира. Понять его можно — сейчас я понимаю особенно, — но в моменте обидно. Хотелось поговорить с любимым писателем так, чтобы еще кто-то это прочитал. Но тогда я еще не понимаю, что говорить о себе это тоже труд. А Барнс понимал. Приватно он говорит о себе в кругу друзей, публично — в романах и эссе. Макьюэн, беседуя с Барнсом на публику, заметит: «Если повезет, в посмертии станешь пачкой анекдотов». Барнс прибавит: «В нашем с тобой случае еще и связкой книг».

Последняя его книга, обращение от себя — «Исход(ы)». Она тематически сомкнута с «Нечего бояться»; нет в ней разве что Жюля Ренара. А так 62-летний писатель, собственный персонаж, стал 80-летним, и в письме возвращается к схожим сюжетам. Персонаж верен себе. Еще у него диагностировали рак крови, с которым он заключил хрупкое перемирие, идет бок о бок. Еще он глуховат.

В «Нечего бояться» он рассуждает, как каждую книгу (кроме первой) писал, раздумывая, что умрет, так ее и не закончив. За год до работы в глянце и пару лет спустя после откровения в поезде я читал «Феноменологию восприятия» Мориса Мерло-Понти и увидел, что в выходных данных значатся три переводчика. Годы спустя вспомнил об этом и спросил знакомого, почему. Говорят, начинал работу один переводчик, но как-то он отправился на улицу и, увлеченный размышлениями, вышел на перекресток. Мыслями он был где-то в другом месте, на дорогу не посмотрел, и его сбили насмерть. Я никогда не проверял эту историю. В моменте мне стало страшно. Я подумал про выпускную работу. Еще подумал про все пока ненаписанные и потому кардинально великие тексты. Решил, надо исхитриться и жить. В 2007 году Барнс пишет:

«Умереть в середине сло, написав три пятых рома. Мой друг, писа ль Брайан Мур боялся того же, но по дополнительной причине: «Потому что придет какая-нибудь сволочь и допишет его за тебя». Вот вам писательское «что бы вы предпочли».

Ерзаю на деревянной скамье. Между указательным и средним пальцами правой руки — цилиндрик, меньше привычного. Это картонная палочка, на ней круглый леденец. Хочется курить. Двадцатое января 2026 года, Союзная часовня (Union Chapel) в Ислингтоне. Барнс представляет свою последнюю книгу. В голове не укладывается, что я в одном пространстве с ним. Воображать его голос, читая книгу — да. Ехать сквозь Екатеринбург, укрываясь от города Барнсом — да. Видеть его — ну, знаете! Я решил завязать с сигаретами и раз в час мое внимание разбивается, будто стакан с киселем смахнули со стола. Мне тридцать четыре, я пишу аспирантскую работу про КВН, а не Анри Бергсона, и последние года три я с трудом заново клею мир в своей голове. В церкви воодушевленный гул, сцена озарена светом, улыбчивая крупная дама благодарит пришедших.

Выходит холеный старик; носки красные, взгляд усталый. Микрофон за ухом, и звук отстроен так, что слышно дыхание. У Барнса насморк, вдыхает — сверлышком врезается в дощечку, «фрррррююююююю». Рядом садится Макьюэн. Оба седые, но Барнс будто линейку проглотил, а Макьюэн — транспортир.

Йен Макьюэн и Джулиан Барнс

Макьюэн спрашивает: «Почему не уйти молча? Зачем говорить, что эта книга последняя?». Барнс отвечает: «Один мой друг однажды сказал «я не хотел бы умереть посреди работы над книгой, потому что придет какая-нибудь…», и я принялся за эту книгу, думая, что, если нужно, подам ее как последнюю. И когда я ее дописывал, понял, что, возможно, ее стоит опубликовать сейчас. Может, я и впрямь сыграл все свои мелодии. Может, это моя последняя каденция. И сейчас самое время уйти. Как говорил Бергман, надо брать шляпу, пока можешь дотянуться до крючка». Хохотки в зале.

Макьюэн говорит, что сел готовиться ко встрече за три недели до, и принялся разглядывать полки с книгами Барнса. Говорит с грустным смешком: «И всё это, все эти пятьдесят лет сжались до трех с половиной полок». Барнс то ли кивает, то ли качает головой. Чуть позже они, конечно, шутят про историю мира в десяти с половиной главах. Минут двадцать беседуют о том о сем, и Барнс мягко говорит:

«А можно я что-нибудь прочту?.. Я ждал какого-нибудь сигнала, но тщетно… Но я уверен, что мое чтение ожидалось в какой-то из моментов вечера…».

Всего за вечер Барнс прочитал три страницы. Две из начала. Одну из конца. Я процитирую конец. У меня, в отличие от вас, странный бонус: помнить, каково это, вжиматься локтями в деревянную скамью спереди, катать изгрызенную палочку от леденца во рту, слышать барнсовский кашель «гкхм», гулко прокатывающийся под сводами, и слышать строчки, которые я — потому что круто же да — перепечатываю из бумажной книги, открытой передо мной:

…I prefer an image of writer and reader on a cafe pavement in some unidentified town in some unidentified country. Warm weather and a cool drink in front of us. Side by side, we look out at the many and varied expressions of life that pass in front of us… From time to time I will murmur things like: «What do you make of that couple?.. What does this kiss mean?… Do you think he’s a tramp or an artist?…» Ordinary, conversational mutterings, one (or none) of which might possibly metastasise into a story. Out of the corner of my eye, I see that you share my attendingness. But I rarely catch your replies — you’re sitting on my deaf side, I’m afraid.

Впереди еще один абзац. Он его, конечно, прочитал, но я отошлю к книге. Он отступил от микрофона, и зал загудел аплодисментами. Подталкиваемый гулом, Барнс развернулся и пошел со сцены. Макьюэн сказал ему вслед, нежно: «Не спеши уходить, Джулиан. Пожалуйста, не спеши». Аплодисменты дрожали еще пару минут, а потом распались на отдельных смеющихся, вздыхающих людей, натекающих на стол с заранее подписанными книгами.

Я кручу в руках обгрызенную палочку от леденца, прижимаю к груди книгу с автографом Барнса и выхожу в ночной Ислингтон. Мне не хочется, чтобы Барнс умирал; мне хочется выкурить сигарету.

Спасибо, что прочитали! Поддержать рассылку и меня можно, подписавшись платно:

Стоит как два хороших кофе — можно представить, что мы с вами их и пьем.
Если у вас российская карта, подписаться можно тут.

До скорого! Буду рад ответной весточке.

1. «Исход(ы)» вышли на русском в тот же день, что книга вышла по всему миру. К сожалению, у меня под рукой сейчас только английское издание, потому я позволил себе цитату без перевода.